МУЗЫКА · СФЕР

Один из самых чуждых современности, чуждых по духу кинорежиссеров - Андрей Тарковский. Потому что у него все не так, как принято сейчас. Он другой. Едва ли не самый распространенный штамп, едва ли не самое расхожее выражение сегодня - это пресловутая "клиповость" сознания.

"Клиповое сознание" - беда и непременное следствие эпохи, помешанной на информации. Информации много, а времени мало. Вот и приходит на помощь клиповость. То есть воинствующая пестрота, событийность, когда цель - указать на возможно большее количество фактов, явлений, событий.

Говорят, "короткий монтаж" - определяющая черта клипа. Ну, действительно, как ускорить темп? Понятно - коротким монтажом, то есть сокращая время фиксации на одном плане, объекте, человеке. Но главное все же в этом сочетании не эпитет "короткий", а само явление - "монтаж". А придуман он был не сегодня, не вчера, а очень давно.

Монтаж (как принцип) родился вместе с революцией, и силу его оценили сразу. Начиная, разумеется, с отца-основателя искусства монтажа - Сергея Эйзенштейна. Монтаж преодолевает пространство и время, соединяет несоединимое, позволяет смотреть на мир множеством глаз. Это и способ превращения одних вещей в другие - может яичный желток обратить в солнце, кровь в вино, Москву в Париж. Монтаж дает иллюзию абсолютной свободы и могущества. Но только иллюзию. Миражность, вообще кино свойственная, в монтажных фильмах достигает порой чудовищных масштабов.

"Монтаж", "клиповость" - синонимы нарастающего хаоса, огромной реторты, из которой должен возникнуть новый мир. Магический, волшебный. Он пленяет и манит красками и пестротой, но от этой пестроты кружится голова и сосет под ложечкой. Это суета сует и всяческая суета, скольжение по поверхности, в сторону от сути вещей.

Мир открывает (раскрывает) не пустая беготня за событиями, не погоня за впечатлениями, не бессмысленная стрельба глазами по "достопримечательностям", но сосредоточенность, то есть как раз намеренное ограничение себя, ограждение себя от навязчивого "богатства" стремительно мчащейся жизни. И здесь "короткий монтаж" не помощник.

"Учусь удерживать вниманье долгих дум", - писал Пушкин об этом сосредоточенном созерцании. Или в другом стихотворении - "Думы долгие в душе моей питаю". Долгие! Требующие усилия, протяженные, длительные, по сути своей исключающие всякую рассеянность.

Так вот, "долгими думами" замечателен и Андрей Тарковский. Он учит внимательному созерцанию, он медитативен. Он одним из первых начал снимать жизнь как процесс, протяженность, "кантиленность" существования, а не сотканное из лоскутов, отрывков, фрагментов псевдобытие. Может, поэтому его так притягивали вода, дождь, текущий ручей, падающие капли. Тарковский не спешит переходить с одного плана на другой. Какие-нибудь перетекающие друг в друга пустынные токийские автострады (начало "Соляриса") может показывать минутами. Его не особенно волнует "бессобытийность". Вот течет вода, и в кадре действительно ничего другого не происходит. Просто течет вода. Но в то же время происходит, свершается, потому что остается ощущение, будто Тарковский показывает, как истекает бытие.

Он снимает незаметное, неуловимое онтологическое движение. Он строит свой мир, свою кинематографическую иллюзию на глубинных, с усилием обнаруживаемых законах и тем самым, кажется, иллюзорность преодолевает n